Союз армян России
флаг

«Народ армянский! Спасение твое - в твоем единении»

Егише Чаренц

Союз Армян России общероссийская общественная организация
Присоединяйтесь! Вместе мы сможем достойно пройти этот сложный и ответственный этап жизни нашего народа!
Ара Аршавирович Абрамян
Президент САР
Посол Доброй Воли ЮНЕСКО
Личный блог
кавычки

Литературная гостиная

Фото
Гоар Рштуни
Писательница, хозяйка гостиной
Ваши пожелания и отклики можете направлять по адресу: gohar.rshtuni@gmail.com
Добро пожаловать в нашу «Литературную гостиную»!
Это возможность познакомиться с новыми и старыми именами неувядающей армянской поэзии и прозы в оригинале и в переводах лучших отечественных и русских переводчиков. Общение, дискуссии и дружелюбная атмосфера гостиной притягивает не только соотечественников, но и многочисленных друзей и поклонников армянской культуры. Пишите, звоните, а главное приходите сами и зовите друзей. Мы ждем Вас!
Почаще заходите к нам в гости!
В качестве эксперта мы попросили выступить главного редактора «Литературной Армении» поэта Альберта Налбандяна, известного и превосходного переводчика армянского поэтического стиха.
Меружан Ованесян
Меружан Ованесян

Меружан  (Меружан  Ованесян)  родился  в  1940  году  в  Эчмиадзине.

При  коммунистах  он  был  инакомыслящим,  убежденным  и,  с  позволения  сказать,  наследственным.  Одного  его  деда  большевики  расстреляли  в  1922  году,  на  заре  советской  власти  в  Армении,  другой,  о.  Адам,  священник  ошаканской  церкви  св.  Месропа,  погиб  в  37-м.  Тогда  же  погибли  два  его  дяди,  братья  матери,  а  отец,  арестованный  в  39-м,  оказался  счастливчиком  и  через  год  вышел  на  волю.

Арестантская  одиссея  самого  Меружана  началась,  когда  ему  только-только  стукнуло  восемнадцать.  Отсидка  продлилась  год,  и  вот  уже  Меружан  —  студент  филологического  факультета  в  Ереванском  университете.  Но  вместе  с  шестью  товарищами  он  создаёт  Армянский  молодёжный  союз,  пишет  статьи  и  листовки,  требуя  возвратить  Нагорный  Карабах  и  Нахичевань.  В  конце  63-го  подпольщиков  арестовали;  последовало  “дело  семи”,  и  Меружан  получил  пять  лет.  И  отсидел  от  звонка  до  звонка  —  в  Мордовии,  в  лагере,  и  во  Владимире,  в  том  самом  централе.  С  кем  только  не  встречался  Меружан  за  колючей  проволокой  —  Андрей  Синявский,  Анатолий  Марченко,  Эдуард  Кузнецов.  Особенно  близко  он  сошелся  с  Юлием  Даниэлем,  оказавшим  на  него  заметное  влияние.  Меружан  и  сегодня  говорит  о  нём  исключительно  в  превосходных  степенях.

Он  не  писал  просьб  о  помиловании;  напротив,  отличался  строптивостью,  многократно  стоившей  ему  карцера.  По  возвращении  в  Армению  Меружану  добавили  год  гласного  надзора,  а  сверх  того  —  пожизненный  волчий  билет.  Окончить  университет  ему  не  позволили,  печататься  под  своим  именем  он  не  мог;  изредка  публиковался  под  псевдонимами,  сочинял  рефераты  для  слушателей  Эчмиадзинской  духовной  семинарии,  работал  на  стройках.  И  лишь  изредка  по  недосмотру  компетентных  органов  ему  удавалось  тиснуть  —  и  под  собственным  именем!  —  стихи.  Впрочем,  чтобы  подсчитать  эти  случившиеся  за  полтора  десятилетия  недосмотры,  с  лихвой  хватит  пальцев  одной  руки.

Зато  когда  в  Армению  приезжал  из-за  границы  визитер,  чьи  контакты  с  эчмиадзинским  отщепенцем  были  бы  нежелательны,  Меружана  на  недельку-другую  сажали  в  кутузку  “за  хулиганство”.  В  конце  концов,  он  надоел  гебешникам;  от  него  надумали  избавиться  всерьез.  И  в  1983-м  —  очередной  арест.  Дело  фабриковали  долго,  без  малого  три  года;  Меружан  дожидался  своей  участи  в  тюрьме.  Приговор  грянул  уже  в  86-м  —  четырнадцать  лет  лишения  свободы!  Вдумайтесь,  объявлена  перестройка,  через  полгода  выпустят  академика  Сахарова,  следом  вернутся  домой  почти  все  “политические”,  кто  дожил  до  свободы. 

Меружан  не  был  знаменит.  О  нём,  похоже,  забыли.  Но  когда  он  очутился  близ  Красноярска,  его  навещал  Виктор  Астафьев.  Он  сидел  в  Норильске,  в  лагере  для  особо  неблагонадежных;  окрест  бушевали  не  ветры  гласности,  но  заполярные  метели.  Вспомнили  про  Меружана  только  в  92-м,  когда  власти,  с  которой  он  боролся,  наконец-то,  не  стало.

Читая  стихи  Меружана,  понимаешь:  этот  упрямый  и  заскорузлый  диссидент  отнюдь  не  человек  из  железа.  Его  стихи  горькие,  сумрачные,  а  лагерный  цикл  горек  вдвойне.  На  каждом  шагу  поминается  смерть,  ожидание  смерти,  движение  к  смерти.  Чему  тут  удивляться;  вот  и  Варлам  Шаламов,  описывая  свои  состояния  в  неволе,  сравнивал  себя  с  мертвецом  —  это  во-первых,  а  во-вторых:  “И  не  смены,  а  смерти  я  жду”.  Чему  тут  удивляться;  вот  и  Анатолий  Жигулин,  куда  более  сдержанный,  нежели  Меружан,  относительно  невольничьей  своей  судьбы,  болезненно  сетовал  в  “Полярных  цветах”:  “Земля,  земля!  Отдай  обратно  мое  здоровье  и  тепло!”  Вот  и  Юлий  Даниэль  без  экивоков  признавался  бумаге:  “Всё  кончено.  Сейчас  мне  очень  плохо”  —  и  задумывался  о  самоубийстве.

Я  не  случайно  привожу  здесь  русские  имена.  Меружан  открывает  для  армянской  поэзии  лагерную  тему.  Она  существует  в  армянской  прозе  —  у  Гургена  Маари,  у  Мкртыча  Армена,  —  но  стихотворцы  покамест  ее  не  касались. 

Меружан  автор  десятка  книг  стихов,  мемуарной  прозы  и  публицистики.

Говоря  в  клубе  «Тесакет»  о  Карабахском  вопросе  и  армяно-турецких  отношениях,  бывший  политзаключенный,  поэт  Меружан  Ованнисян  сказал:

—  Я  не  доволен  процессом  урегулирования  Карабахского  конфликта.  Карабах  должен  рассматриваться  как  неделимая  часть  Армении.  Что  касается  армяно-турецких  отношений,  то  я  против  открытия  границы.  А  ради  чего  их  открывать?  Чтобы  наших  красивых  девушек  турки  уводили  к  себе?

*  *  * 
 
Здесь  январь  двенадцать  месяцев  в  году. 
Беспрестанно  снег  клубится  —  вроде  гнуса. 
У  всего,  что  ешь,  ни  запаха,  ни  вкуса. 
Ветер,  точно  на  коньках,  скользит  по  льду. 
 
Как  тоскую  я  —  коварен  сатана!  —   
по  жаре  армянской  долгой  и  бездонной, 
потому  что  быть  на  севере  бездомной 
сиротиною  душа  осуждена. 
 
Здесь,  где  муке  нет  конца,  несут  свой  крест 
с  одинаковым  отчаяньем  покорным 
те,  кто  вырван  из  семьи  и  дома  с  корнем, 
и  бродяги,  одинокие  как  перст. 
 
Кто  же  адово  решение  —  ГУЛАГ  —   
написал  им  на  челе,  как  пулей  срезав? 
Огнедышащей  рукою  красных  бесов 
крови  жаждущий  великий  вурдалак. 
 
Сироты 

Красные  дороги  и  красный  прах, 
красный  горизонт  и  красные  реки. 
Часовые  красные  в  красных  лагерях 
и  в  геенне  огненной  грешники-зеки. 
 
Идут  по  степи,  идут  по  лесам 
и  лая  не  слышат,  душой  не  оттаяв,  —   
и  чего  им  надо,  черным  этим  псам, 
правопреемникам  красных  хозяев? 
 
Идут  бесконечно,  возврата  нет, 
без  любви,  надежды,  мысли  о  Боге, 
сколько  лет  выпало,  столько  лет 
идут  к  закату  по  красной  дороге. 
 
  ***

Мне  видится,  как  елочки  дурманят 
самих  себя  и  зимний  холод  пьют; 
солдаты  в  красных  масках  шаг  чеканят 
и  черный  марш  погибели  поют. 
 
О,  многих  ли  в  погожую  погоду 
или  в  ненастье  проклятых  ночей 
еще  подвергнут  в  этот  лес  приводу 
и  сколько  поколений  палачей? 
 
Избавь  меня,  мой  Боже,  от  видений  —   
я  этой  ноши  больше  не  снесу,  —   
от  красных  палачей,  от  их  радений,   
от  марша  смерти  в  девственном  лесу. 
 
 

           

  На  севере 
 
Здесь,  на  дальнем  севере,  ныне 
ветры,  ветры  —  шальная  рать, 
и  медведям  белым  на  льдине 
время  в  игры  свои  играть. 
 
Опускаются  звезды,  чтобы 
запропасть  меж  снегов  и  льдин; 
для  тревоги,  тем  паче  злобы, 
нет  ни  повода,  ни  причин. 
 
Так  доверься  собакам.  Сани 
заскользят,  и  в  ледовый  сон 
из  узилища  в  два  касанья 
будешь  ты  навек  унесен. 
 
  ***

Ряды  колючей  проволоки  колют 
иголками  глаза,  и  страшно  лечь  —   
мне  спать  виденья  смерти  не  позволят, 
их  здесь  полным-полно,  им  не  перечь. 
 
Шипами  душу  кровенят  ознобы. 
Ей  холодно.  И  вот  в  закатный  час 
мы  руки  простираем  к  небу,  чтобы 
оно  спасло  из  этой  бойни  нас. 
 
Когда  же  звезды  темь  озолотили, 
тогда  видений  нрав  кровав  и  груб, 
и  палачи  с  глазами  налитыми 
тебя,  живого,  превращают  в  труп.